Б.Хеллингер. (Книга о... гармонии) Гл.9

(17-12-2011 23:05) 

ПСИХОТЕРАПИЯ И РЕЛИГИЯ

И психотерапия, и религии стремятся к спасению и исцелению души, и та, и другие стремятся через душу спасти и исцелить всего человека. В этом они едины. Но есть между ними и различия, поскольку психотерапии, обязанной своим происхождением науке и просвещению, свойствен критичный настрой по отношению к унаследованным нами религиям. И для религий это во многом целительно, ибо своими открытиями и познаниями психотерапия вынуждает религии очищаться, то есть отходить от мифических образов, надежд и страхов и возвращаться к истокам и корням.

Душа и «Я»
Однако для психотерапии тоже актуален вопрос, насколько она сама остается в плену архаичных образов и надежд, и потому тоже нуждается в демифологизации. Достаточно указать лишь на то, что «Я» в его власти над умами и сердцами некоторых психотерапевтов тоже является мифическим образом, питающим мифические надежды и стремящимся унять страхи порой путем почти суеверным.

Мифом мне кажется и то, что и религия, и психотерапия рассматривают душу как что-то личное. Поскольку объективное наблюдение за тем, как действует душа, указывает скорее на то, что это мы находимся в душе. Что не у нас есть душа и не мы ею обладаем, но мы есть у души и она обладает нами. Что не она служит нам, а мы вместе с нашим «Я» привлекаемся ею на службу. Так что вопросов как по поводу психотерапии, так и религии, существует немало.
 

Образ действий
Мой образ действий феноменологичен. Это значит, что я, насколько могу, отказываюсь от привычного, в том числе и от теорий с убеждениями, и вверяю себя познаваемой действительности, какой она, со временем меняясь, себя являет. И жду, не появится ли из скрытого что-то, что внезапно, подобно молнии, обнажает истину и рассеивает тьму, что приводит к гармонии с действительностью, которая оставляет далеко позади и знания, и планы, и желания «Я» и своим действием доказывает свою правоту.
 

Душа и «Я» в религии
Начну с религии и сначала поставлю вопрос: что происходит в человеке, если он считает себя религиозным?
Глядя на религиозных людей, мы видим, что они воспринимают себя зависящими от сил, которых не понимают. Например, это знание о том, что их жизнь не в их власти. Перед лицом подобных познаний, основа и действие которых остаются для нас окутанными тайной, они занимают позицию почтения, смирения или благоговения перед чем-то таинственным, чего мы не понимаем. Это и есть подлинно религиозная позиция, которая велит нам скорее сделать шаг назад, чем вперед. Она свободна от притязаний, она означает гармонию и покой. Это религия души.

И все же какой-то части души трудно примириться с подобной сдержанностью. Взамен она стремится взять таящуюся за явлениями действительность в свои руки, влиять на нее и заставить ее себе служить с помощью, например, ритуалов, жертв, покаяния, молитв. Это религия «Я».

Правда, в религии «Я» есть некоторые отголоски религии души, ибо она тоже признает некую действительность, которая больше, чем мы. Однако в то же время здесь она пытается снять с этой реальности покров тайны и распоряжаться ею по своему усмотрению, что, по сути, является противоречием. Поэтому там, где мы стремимся раскрыть тайну и получить возможность ею распоряжаться, вместо того чтобы перед ней остановиться и ее уважать, религия вырождается. Этим для религий и нашей религиозной жизни указан путь очищения. Это движение от «Я» обратно к душе.
 

Религии откровения
Особое значение для нас имеют религии откровения. Это те религии, которые восходят к, одному человеку, сказавшему другим, что получил от Бога откровение, и зачастую под угрозой вечного проклятия призывающему других этому откровению верить. Религии откровения — для нас это прежде всего христианство — являются как бы вершиной религии «Я». Здесь «Я», со всеми присущими «Я» качествами, не только Бог, о котором говорится, что он себя открыл. Получивший откровение тоже говорит как «Я», которое требует от других подчинить свое «Я» его «Я».

Но если здесь тоже объективно рассмотреть происходящее, мы обнаружим, что этот некто говорит тут только о себе, а вера, которой он требует, это в конечном итоге вера в него самого. Тем самым он ставит себя выше не только своих приверженцев, но и выше провозглашенного им Бога, поскольку утверждает, что никого другого Бог подобным откровением не озарит, что все другие поэтому от подобного откровения отстранены и что Бог сам должен на веки вечные этому откровению подчиниться. Поэтому в первую очередь религии откровения нуждаются в просвещении и очищении.
 

Религиозное сообщество
Если теперь внимательно проследить за религиозным развитием отдельного человека, наше внимание обратит на себя тот факт, что его религиозное чувствование, вера и деятельность начинаются с его связи с семьей. Таким образом, первые религиозные представления задаются человеку семьей. Раньше религия принадлежала к числу тех условий, выполнение которых давало право принадлежать к семье. Его нарушение воспринималось как отпадение от семьи и влекло за собой соответствующую кару. Поэтому раньше — а отчасти и сегодня — отпадение от религии семьи воспринималось не столько как отпадение от религии, сколько как отпадение от семьи, и связывалось со страхом потери права на принадлежность.

При более глубоком рассмотрении обнаруживается, что этот страх никак не связан с содержанием религии, поскольку он сходным образом проявляется в семьях, принадлежащих к разным религиям, независимо от их учения и практики. Он переживается слабее или сильнее в- зависимости от того, насколько серьезно семья относится к своей религии. То же самое относится и к так называемой арелигиозной позиции, и к позиции атеистической. Они тоже являются обязательными — в той степени, в какой являются условиями сохранения права на принадлежность к семье.

Эти религии являются религиями группы. Своей религией группы часто отграничивают себя от других. Благодаря ей они чувствуют себя выше других групп и стремятся за счет других расширить влияние своей религии и своей группы. Иногда они оправдывают религией угнетение других групп. С аналогичным религиозным пылом отстаиваются и некоторые политические убеждения, и влияние они имеют аналогичное.

Эти группы являются неким расширенным «Я» и действуют как расширенное «Я». Поэтому групповая религия в еще большей степени является религией «Я». Для такой групповой религии «Я» речь идет не только о том, чтобы овладеть скрытой действительностью, но и о власти над другими людьми и группами.
 

Естественная религия
И все же внутри различных религий имеет место выходящая за рамки привязанности к семье и группе глубокая личная набожность, хотя и уважающая внешние требования из
верности к Собственной группе, но внутренне намного перерастающая их содержания. К примеру, мистические течения в
христианстве и исламе близки друг другу настолько, что различий между религиями, из которых они происходят, словно
бы и нет.

Следовательно, над тем, что разделяют традиции, содержания веры и религиозные ритуалы, есть религиозный опыт и религиозная позиция, которые являются личными, не зависящими от религии группы. Они связаны с общим для всех людей познанием мира и тех пределов, которые он для нас устанавливает. Поскольку эта религиозная позиция одинаково доступна каждому, ее можно назвать естественной религией. Ей не нужны ни учение, ни практика. В противоположность другим религиям здесь нет превосходства одной религии над другими, нет притязаний на власть, нет пропаганды. Здесь каждый сам по себе. Поэтому естественная религия объединяет там, где другие разъединяют.

Естественная религия — это личное достижение, и может быть, наивысшее. А какого рода это достижение, я покажу на примере зарождения философии. Первым философам, о которых известно на Западе, удалось внутренне отказаться от представлений о человеке и природе, доставшихся им от предыдущих поколений, и отдаться действительности, такой, как она перед ними лежала, без оговорок и страха. Первое, что они при этом испытали, было удивление, что что-то есть. Что жизнь возникает из чего-то, что остается скрытым, и что она снова в это скрытое опускается. Это удивление перед лицом реальности, какой она себя являет, есть благоговение перед тем, что есть, без желания этого избежать или как-то истолковать. Это смирение перед тайной — без желания знать больше, чем она сама нам показывает. Это согласие с теми границами, которые устанавливает для нас познаваемая действительность — без желания их уничтожить или переступить. И это в высшей степени религиозно, но при этом естественно и смиренно.

Религия как бегство
И напротив, очень многое в унаследованной нами религии представляет собой попытку уклониться от действительности, какой она себя являет, и искать от нее избавления. Попытку изменить познаваемую действительность согласно собственным представлениям и желаниям. Дать ей иное толкование, вместо того чтобы принять ее вызов. Раскрыть ее тайну, вместо того чтобы ее уважать. Но прежде всего это попытка устоять вопреки потоку исчезновения. Это попытка «Я» овладеть непостижимой действительностью и подчинить ее себе.

За этими представлениями стоят архаичные, магические надежды и страхи еще из тех времен, когда человек Понимал, что он во всех отношениях зависим, и пытался заклинать жуткое и опасное с помощью магических средств и ритуалов. Из этой архаичной глубины души происходит потребность в жертвовании, умилостивлении, искуплении и влиянии. Со временем привычка цементирует потребность в убеждения, хотя ничто вокруг не указывает на то, что за этими убеждениями стоит реальность. Такие архаичные образы, несомненно, в значительной степени являются переносом человеческого опыта на то, что скрыто. Ибо с человеческих отношений на скрытое другое, о чем мы догадываемся, но не знаем, религия переносит опыт уравновешивания, умиротворения, искупления и влияния.

Тем яснее становится на этом фоне, какой отдачи требует от человека естественная религия, какого очищения духа, отказа от желания иметь влияние и власть.
 

Философия и психология
Безусловной заслугой философии и психологии является то, что они проложили путь к беспристрастному созерцанию действительности и ее границ и тем самым помогли снова об- рести признание религии в ее естественной форме. В области психологии здесь нужно указать на Фрейда, который во многих религиозных представлениях распознал проекции. Или на К. Г. Юнга, обнаружившего в божественных образах идеалы «Я» или заданные архетипы.
Самый радикальный анализ иудейско-христианской религии, ее основ и последствий я нашел у Вольфганга Гигериха в его книгах «Атомная бомба как психическая реальность» и «Борьба драконов. Посвящение в ядерную эпоху». Речь здесь идет о глубоком исследовании духа христианского Запада. Он доказывает, например, что современные естествознание и техника — всего лишь продолжение основных стремлений христианства и что, будучи далеки от того, чтобы поставить их под вопрос, они упорно их используют и доводят до конца.

Я сам, сравнивая опыт отношений в семье с религиозными представлениями и религиозным поведением, имел возможность наблюдать, как отношение к религиозной тайне выстраивается по хорошо знакомым образам и опыту. Одно только представление о Боге как личности кажется поэтому сомнительным. Этот Бог снабжается качествами, намерениями и чувствами, заимствованными из опыта, связанного с королями и властителями. Потому этот Бог наверху, а мы внизу. Поэтому мы приписываем ему озабоченность своей честью, считаем, что его можно оскорбить, что он вершит суд, награждает и осуждает в зависимости от того, как мы ведем себя по отношению к нему. Как идеальный властитель, он должен быть справедливым и благодетельным, защищать нас от невзгод и врагов. Поэтому мы абсолютно чистосердечно зовем его еще и нашим Богом. Как и у короля, у него есть придворные — ангелы и святые, и многие надеются однажды оказаться в их числе.

Другие модели, которые мы переносим из нашего опыта на свое к нему отношение, это отношение ребенка к своим родителям и его отношение к семье и роду. Тогда мы представляем себе скрытое другое как отца ил»мать и привязываемся к сообществу верующих как в семье или роду. Поэтому можно также наблюдать, что многим богоискателям не хватает отца, и когда они находят своего настоящего отца, их поиски Бога прекращаются. Или что многим аскетам не хватает матери, как, например, Будде.

Или на скрытое другое, например, в обетах, переносятся модели «давать» и «брать», существующие в деловых отношениях. Или на скрытое другое переносятся модели отношений между мужчиной и женщиной, к примеру, в представлении о священном браке и любовном единении. Или — и это, может быть, самое странное — мы ведем себя по отношению к скрытому другому, как родители с непослушным ребенком, предписывая ему, что ему нужно делать и как себя вести, чтобы он мог быть нашим Богом, например, когда говорим: «Бог не должен был этого допустить».

Такие наблюдения ведут к демифологизации религий, в частности, религий откровения. Они показывают, что расхожие религиозные представления скорее говорят что-то о нас самих, чем о Боге или Божественном. Подобные наблюдения понуждают к очищению наших представлений и отношения к ним. Но это означает также, что нас снова отсылают к изначальному религиозному опыту и к тем границам, которые он нам указывает и для нас устанавливает.
Я расскажу в связи с этим одну маленькую историю. Она называется
 

Пустота
Ученики простились с мастером и по пути домой, опомнясь, вопросом задались: «Что у него искать нам было?»
На что один заметил:
«Мы вслепую
в некую повозку сели,
которую
кучер слепой
с слепыми лошадьми
вперед гнал слепо.
Но если б, как слепцы,
мы сами на ощупь двигались,
возможно,
у пропасти однажды оказавшись,
мы посохом своим нащупали б
ничто».

Психотерапия и религии откровения
Взглянув теперь столь же непредвзято на психотерапию, мы увидим, что некоторые психотерапевтические школы сами стали похожи на религию, которую стремились преодолеть, в частности, на религии откровения. Здесь тоже есть свой получивший откровение и основатель, есть и свои апостолы, которые объявляют себя их сторонниками и приверженцами их учения. Многое в этом учении может быть правильно, но когда я объявляю себя его сторонником, я сужаю свой кругозор и оставляю без внимания другое, то, что с этим учением не совпадает, или даже борюсь с ним. Так возникают психотерапевтические школы, которые иногда относятся друг к другу так же, как относятся друг к другу религии. Внутри этих школ есть своя ортодоксальность, своя правая вера и правая практика, есть в них и институты, надзирающие за истинным учением и практикой и исключающие ренегатов.

Другие аналогии с религиями общеизвестны: например, вводное обучение, проверка надежности и соответствия обязательной для этой школы морали, ритуал приема, посвящение в сан, сознание своей избранности и стремление к влиянию и власти.
Но, как и внутри религий, мы найдем в этих школах таких сторонников, которые, опираясь на собственное понимание, отходят от предписанного учения и практики, но, боясь осуждения и исключения, не решаются даже признаться в этом в кругу своих коллег.

Умение
По существу, психотерапия базируется на техниках, возникших из внимательного наблюдения и опыта, которые на основе нового понимания и опыта постоянно совершенствуются и разрабатываются дальше. Следовательно, здесь есть также движение от убеждений и теорий в сторону ремесла, которое должно быть изучено, осознано, отработано и освоено. Но при существующим многообразии познаний и потребностей владеть только одним методом уже недостаточно. Так начинается обмен и сближение между школами, создается своего рода ойкумена, где границы становятся все более и более проницаемыми. Многие терапевты работают чисто ремесленнически. Они изучают методы многих школ и, не привязываясь ни к одной из них, по потребности комбинируют их в своей практике.
 

Душа и тело
Но кроме ремесла, психотерапии нужна также забота о душе. В первую очередь это относится к сфере психосоматики, то есть к той области психотерапии, которая во взаимодействии с медициной стремится через душу смягчать и исцелять болезни тела.
Дело в том, что определенные события, например, ранняя разлука с матерью, угрожавший жизни несчастный случай или другие события такого рода, позже сказываются не только на душе, но и на теле. В этом случае можно попытаться еще раз «вытащить» то, что в свое время причинило душевную боль, а , впоследствии сказалось на теле, посмотреть на произошедшее, примириться с ним, принимая все так, как было, и тогда, находясь в согласии с этой своей судьбой, найти облегчение и исцеление и для тела тоже..

Приведу пример. Во время курса в Лондоне одна женщина в Инвалидной коляске рассказала, что в возрасте двух лет у нее был полиомиелит. От болезни она оправилась, но в последние годы чувствует себя нездоровой и потому передвигается в инвалидной коляске. Я спросил ее: «А за твое спасение вы тогда поблагодарили?» Как и во многих подобных случаях, этого не произошло.

Если кто-то в опасной для жизни ситуации оказывается спасен, он часто говорит, что сам ее преодолел, или, еще более резко, что он ее победил. Тогда «Я» чувствует себя героем, у которого все под контролем. Однако в этом случае то, что действует на самом деле, а именно душа, снова отступает назад, оставляя «Я» его судьбу, и, как следствие, нечто Большее зачастую болезненно наше «Я» вразумляет.

Я предложил этой женщине закрыть глаза и сказать в душе: «Если моя инвалидность — цена моего выживания, я рада ее заплатить». Она не захотела, и я рассказал ей об одном молодом человеке, который вследствие детского паралича мог лишь чуть-чуть шевелить головой и одной рукой. На мой вопрос, какая история глубже всего трогает его душу, он рассказал мне одну историю дзен.

Альпинист срывается со скалы и, держась за канат, висит над пропастью. Сверху канат грызут мыши. И тут он видит две ягоды дикой земляники, растущие на расстоянии вытянутой руки. Он срывает их, кладет в рот и говорит: «Как сладко»
Затем я спросил эту женщину: «Если ты представишь себе две ситуации: с одной стороны, твою жизнь, в которой нет болезни, и с другой твою жизнь такой, какой она была на самом деле, — какая жизнь драгоценнее?» Она долго отговаривалась и не хотела отвечать.. Потом заплакала и сказала: «Вот эта драгоценнее».

Это было религиозное свершение, движение прочь от «Я» с его контролем к самоотверженности и согласию. Но именно из этого свершения приходит успокаивающая и целительная сила.
Иногда, из согласия с чем-то Большим, то есть с той религиозной позиции, которая отказалась от желания на что-либо влиять, душа даже хочет болезни и смерти. Потому что иногда болезнь нужна душе для ее очищения или она хочет умереть, поскольку чувствует, что ее время прошло.
Недавно у нас в гостях была подруга моей жены, больная раком. Ей приснился странный сон: глядя в зеркало, она увидела себя без головы. Я объяснил ей: «Это сон о смерти». Она сказала мне: «Я не испытывала при этом ни малейшего страха». Я ответил: «Именно. В глубине своей душа не боится смерти».

В душе есть некое движение от тоски обратно к первооснове. Когда приходит время, душа начинает клониться к первооснове, и она умиротворена. В этом движении есть какая-то невероятная красота, невероятная глубина. Это вообще самое глубокое движение.
Но некоторые совершают это движение слишком рано, они вмешиваются в естественное движение. Тогда они вредят своей душе. Таким людям нужно помогать, чтобы они остановились. Поскольку тот, кто отправляется в такой путь до времени, грешит против этого движения, ибо оно очень тихое и покойное. Но тот, кто тихо отдается этому естественному движению, иногда обнаруживает, что оно останавливается само по себе.

Приведу пример. Недавно я смотрел телепередачу об одной клинике в Нюрнберге, которая была посвящена подоплекам спонтанных исцелений при заболеваниях раком. В передаче рассказывалось о пациенте, которого прооперировали в этой клинике по поводу рака, но когда врачи увидели, что болезнь зашла так далеко, что поделать уже ничего нельзя, его снова зашили и выписали домой. Мужчине было ясно, что жизнь его подходит к концу, поэтому дома он сел вместе с женой и написал завещание. Закончив, он ощутил в своем теле что-то вроде рывка, и с этого момента раковые клетки отмерли. Как твердили врачи, он снова был совершенно здоров.

Что здесь произошло? Мужчина пришел к согласию со смертью, своей судьбой и концом, так сказать, с той первоосновой, из которой жизнь поднимается и в которую она СНОВА опускается, и это согласие привело к тому, что движение к смерти изменило для него направление и привело его обратно в жизнь.

Роковое единство
Однако в родных семьях пациентов бывают такие события и судьбы, которые, не будучи пережиты ими лично, тем не менее приводят к тяжелым заболеваниям. Здесь тоже замешано «Я», но особым образом. Например, пациенты часто пытаются сделать смерть любимого человека обратимой, говоря им в глубине души; «Я последую за тобой». И часто претворяют эту фразу в жизнь, например, тем, что неизлечимо заболевают, становятся жертвой несчастного случая или совершают самоубийство.

Или человек пытается при помощи магических средств изменить злую судьбу любимого человека, часто даже задним числом, говоря этому человеку в душе: «Лучше умру я, чем ты». Иногда эта фраза тоже приводится в исполнение либо через заболевание, либо через несчастный случай, либо через самоубийство.

Или же человек пытается своей болезнью и смертью искупить собственную и чужую вину, как будто одно зло можно компенсировать другим, упразднить его или сделать не произошедшим.
Здесь нам тоже одним ремеслом не обойтись. Здесь тоже нужна психосоматическая психотерапия, сознающая и видящая религиозные подоплеки болезни и исцеления.

Психосоматическая психотерапия, которая осторожно ведет прочь от той религиозной позиции, которая магическим образом стремится преодолеть реальность смерти, вины и судьбы, к такой религиозной позиции, которая смиряется с этими реальностямии именно благодаря этому находит дорогу обратно к своему собственному: к собственному величию и силе, к собственной жизни, здоровью и счастью. И лишь с такой позиции может проявить всю свою примиряющую и целительную силу семейная расстановка.

Пустая середина
Тут у психотерапевтов возникает вопрос: как им обрести такую позицию, как вызывать подобные действия и их выдерживать? Я над этим особенно не задумываюсь, поскольку солидарен с одним моим другом, неким Лао-цзы, уже очень давно умершим. В «Дао дэ дзин» он говорит о том, какое действие оказывает умение Сдерживаться и Удаляться в пустую середину.
У отступающего в пустую середину нет ни намерений, ни страха. Многое вокруг него приходит в порядок словно само по себе, без малейшего движения с его стороны. Это та позиция, которую терапевт может занять перед лицом тяжелых судеб и заболеваний: он отступает в пустую середину.

Ему не обязательно закрывать при этом глаза, ибо пустая середина вовсе не заключена в какую-то капсулу. Она связана со всем, что происходит. Ведь в это самое время терапевт как бы максимумом своей поверхности, без страха «подставляет» себя судьбе и болезни. Отсутствие страха особенно важно, поскольку тот, кто боится того, что может случиться, уже потерял свою силу и способность действовать. В пустой середине человек связан с силами, намного превосходящими «Я» и его планы. Если человек на это идет, у него внезапно возникают образы-решения, «разрешающие» фразы или указания к действиям. И он им следует.

Случаются при этом и ошибки, это ясно. Но ошибка регулируется идущим следом эхом. Так что придерживающемуся подобной позиции терапевту не обязательно быть совершенным. В нем нет никакой самонадеянности. Он просто тих в этой середине. Тогда этот род терапии удается.
Эту не имеющую намерений позицию, которая соглашается с больным человеком, какой он есть, соглашается с его болезнью, какая она есть, соглашается с его судьбой, какая она есть, я называю смирением. Она рождается из гармонии души и «Я» и является подлинно религиозным исполнением.

В заключение расскажу еще одну историю. Это философская история, а может быть, религиозная или терапевтическая — в ней эти различия сняты. История называется
 

Круг
Путник один спросил другого, который часть пути
с ним рядом шел:
«Скажи мне, что для нас значение имеет».
Другой ему в ответ:
«Во-первых, важно то, что в жизни мы на время,
что у нее начало есть, и до него уже многое было,
и что она, кончаясь, в то многое, что было до него, впадает.
Поскольку как у круга, когда он смыкается, начало и конец становятся одним и тем же, так До и После нашей жизни срастаются без швов, как будто не было меж ними времени, поэтому у нас сейчас лишь время есть.

Еще здесь важно, чтобы то, чего во времени мы достигаем,
со временем от нас освобождалось,
как если бы оно другому времени принадлежало,
а мы, где полагаем себя творцами,
орудием лишь были,
использованным для чего-то, что больше нас,
и снова отложенным.
Когда нас отпускают, мы умираем».

Путник спросил:
«Раз мы и совершаемое нами — все в свое время существует
ц кончается,
то что значение имеет, когда отпущенное нам время
смыкается?»
Другой сказал:
«Тогда и До и После
как одно и то же важны».
Затем пути их разошлись, и время их, и они беседу прекратили.

Back to top

карта сайта