Кен Уилбер. Проект Атман. Гл.14(3)

(11-07-2014 12:52) 

Стадия вербального членства и анальная фаза проекта Атман

В предыдущих разделах мы увидели, как самость уже начала всплывать из подсознания. Тифоническая самость развила вполне стабильную дифференциацию между собой и другим и преуспела в трансценденции прежнего плеромно-уроборического состояния слияния. Поскольку самость предположительно возникала в каче­стве отдельной сущности, то она естественным образом развива­ла определенные формы эротических исканий (самосохранение, оральный инцест, магическое всемогущество) и раскрывалась для определенных форм смертельной уязвимости (материнской кастра­ции, оральной кастрации, растворения). Следовательно, уже суще­ствовали какие-то очень грубые формы проекта Атман.

В аспекте Эроса, самость уже хотела расширяться, обогащаться, становиться центром космоса – даже вплоть до попыток проглотить весь мир. В негативном аспекте – аспекте Танатоса – она уже испробовала рудиментарные формы отрицания смерти, пытаясь защитить себя от ужаса растворения, изоляции, разделения и возникновения. «Ве­ликим научным упрощением психоанализа, – пишет Беккер, – является понятие о том, что весь ранний опыт в целом есть попыт­ка ребенка отрицать тревогу своего появления на свет» [25]. То есть, тревогу возникновения, разделения и смерти... И она начина­ется сразу же: коль скоро происходит какое бы то ни было возник­новение – на всем пути от стадии уробороса.

В конце концов, такие инцесты более низкого порядка в той или иной степени отбрасываются, а значит ослабляются и низшие формы кастрации и страха смерти. Но что не ослабевает и не мо­жет быть ослаблено, так это проект Атман: он просто трансформи­руется на следующий уровень более высокого порядка. Появляется новая, более высокая форма самости и тут же сталкивается с новы­ми типами другого, испытывая новые желания и новые импульсы Эроса, а также мучаясь из-за новых угроз смерти и создавая ее но­вые отрицания. Борьба жизни против смерти переносится на более высокий уровень, и проект Атман приводится в действие на новом плане. Здесь налицо новый рост, новые возможности... и новые формы страха.

Здесь мы подходим к вербально-членскоЙ стадии (которая обычно совпадает с психосексуальной фазой анальности – не пу­тая две эти линии развития друг с другом, я по-прежнему буду об­суждать их вместе). Вся эта стадия, напомню, знаменует собой тот момент, когда вербальный ум начинает всплывать из фонового бессознательного и дифференцироваться от тела. То есть, тифоническое телесное «эго» приступает к естественной дифференциации на ментальное «эго» и физическое тело; таким образом, вербаль­ный ум начинает трансцендировать простое тело. На предыдущей стадии мы были свидетелями дифференциации тела от окружения и Великой Матери. А здесь мы видим начало следующей, более высокой дифференциации «эго» от самого тела.

На более ранних этапах эволюционное «действие» – Эрос и Танатос, инцест и кастрация — осуществлялось через границу между телесной самостью и Великим Окружением (поскольку это была главная граница дифференциации). Здесь же эволюционное действие осуществляется преимущественно через границу между телом и возникающим «эго» (ибо оно теперь находится на перед­нем крае дифференциации). Значит, драма разделения – драма жизни и смерти, Эроса и Танатоса, всего проекта Атман – сме­щается от разделения тела и окружающего мира к разделению «эго» и тела.

Вербальная самость – это новая и более высокая, но все еще суррогатная самость. Она способна к более высоким формам един­ства, так как может формировать понятия. С помощью вербального ума сознание начинает расти и как бы сбрасывать ограничения фи­зического бытия. Оно уже не привязано к настоящему. Благодаря языку, индивид может предвосхищать и планировать будущее и устраивать свои дела в настоящем в расчете на завтра. Кроме то­го, благодаря языку и его символическим, временным структурам индивид может отсрочить немедленную и импульсивную разряд­ку простых биологических побуждений.

Требования инстинктов уже не имеют над ним тотальной власти, он до определенной сте­пени трансцендировал их. Через посредство членского [культурно-согласованного] познания самость может участвовать в единстве (англ. unity) более высокого порядка, приобщаясь к вербальному сообществу (англ. comm-unity), которое заведомо трансцендентно по отношению к простым и непосредственным актам восприятия физического тела. Значит, ребенок начинает транслировать свой мир и свою самость в терминах более высоких форм вербальных идей и культурно согласованных символов; его реальность стано­вится реальностью представлений.

В то же время, именно потому, что вербальная самость начи­нает дифференцироваться от тела, последнее начинает становиться особым, объективным фокусом интереса – обителью инцеста и средоточием смерти. И это, попросту, неотъемлемая часть обшир­ной психоаналитической «проблемы анальности».

Я понимаю, что понятие «анальность» не очень популярно в наши дни, особенно у гуманистических и трансперсональных пси­хологов. Сам же я считаю, что в контексте полного спектра созна­ния оно является превосходным и даже блестящим выражением реальных гуманистических и даже транс персональных интересов. Па самом деле, это проблема жизни, смерти и трансценденции, сфокусированных на теле. То, что психоанализ зачастую употреб­ляет понятие «анальность» в редукционистской манере – это еще не повод отказываться от самого этого понятия; нужно отказаться лишь от его редукционистского смысла.

По моему мнению, такие мыслители как Беккер [25], Браун [57] и Ранк [311] столь блестяще переинтерпретировали это психоаналитическое понятие, что оно стало не только приемлемым для гуманистической и трансперсо­нальной психологии, но и вообще незаменимым. Фактически, «анальность» – это просто кодовое слово для обозначения проекта Атман на данном уровне.

Для начала позвольте мне кратко подытожить работы Эрнста Беккера по психологии развития [25]. Он перевел психоаналитиче­ские понятия в экзистенциально-гуманистические термины и тем самым сберег и синтезировал все лучшее в психоанализе и в экзи­стенциальной психологии. Следовательно, перевести идеи Беккера на трансперсональный язык – значит сохранить лучшее из всех трех важных школ мышления – психоаналитической, экзистенци­ально-гуманистической и трансперсонально-мистической. Сам я полагаю, что, если взять понемногу от каждой из них, мы получим замечательно верное описание того, что действительно происходит в развитии в целом.

Беккер начинает с того, что стало старой и вполне достойной задачей психологии: с попытки понять, чего люди хотят па самом деле. Он ознакомился со всей литературой по предмету и решил, что это героизм. «Что я попытался сделать», – заключает он, – «это предположить, что проблема героики является центральной в человеческой жизни, что она уходит своими корнями в человече­скую природу глубже чего-либо иного». Если тщательно разо­браться в природе героики, говорит Беккер, «то мы должны при­знать, что имеем дело с универсальной человеческой пробле­мой» [25].

А героика? Влечение быть героичным? Что это такое? Со­гласно Беккеру, – это просто влечение к тому, «что мы могли бы назвать "космической значимостью". Термин не предполагает легкого к себе отношения, потому что именно к нему ведет наше обсуждение. [Возьмем лишь один пример] – нам нравится не­брежно говорить о «соперничестве между братьями и сестрами», как если бы оно было каким-то побочным продуктом роста, ка­ким-то фрагментом соревновательности и эгоизма у испорченных детей, которые еще не доросли до благородной социальной при­роды.

Но это соперничество является слишком всепоглощающим и неотступным, чтобы быть простым отклонением, оно выражает саму сердцевину твари: желание выделиться, быть тем самым «единственным», одним во всем творении. Когда вы соединяете естественный нарциссизм с фундаментальной потребностью в са­моуважении, вы получаете создание, которое просто обязано чув­ствовать себя объектом первостепенной ценности: первым во Вселенной, представляющим в себе все, что есть жизнь» [25]. Под ге­роизмом, разъясняет Беккер, подразумевается просто побуждение быть центрам космоса, быть Богоподобным, быть первым и по­следним и высшим во всем мире. Здесь мы назвали это влечением быть космоцентрическим.

В то же время, героизм означает также избегание всего, что лишает собственной космоцентричности. Поскольку смерть – это предельное лишение, то она является предельным ужасом. По вы­ражению Беккера, «героизм есть прежде всего реакция на ужас пе­ред смертью». К тому же, «вытеснение смерти – это первичное вытеснение» [25]. Поэтому героизм является также реакцией на смерть, на Танатоса, и воплощает в себе стремление быть вечным бессмертным, невосприимчивым к крови и вечно торжествующим.

Короче, героизм есть влечение быть богоподобным, космоцен­трическим, бессмертным. Очевидно, что героизм – это проект Атман: влечение быть Атманом, быть безвременным и Всем, внепро-странственным и бесконечным, Единым и Целым. Позитивная или космоцентрическая сторона и негативная или отрицающая смерть сторона беккеровского героизма – это всего лишь аспекты Эроса и Танатоса в проекте Атман.

Беккер также обращается в субъективному и объективному аспектам героического проекта Атман. Субъективный аспект пред­ставляет собой то, что он называет «жизненно необходимой ло­жью» характера; тот факт, что отдельная самость является в основе своей ложью, «жизненно важной ложью» о возможностях героизма. Характер – это «направленный внутрь» проект Атман, внутренняя история героизма. Объективной стороной героического проекта Атман является, согласно Беккеру, весь мир культуры, ибо вся культура – это, в основном, «системой кодифицированного героя», обещающая бессмертие и отрицание смерти. Все культуры, говорил Отто Ранк, базируются на «символах бессмертия». Чело­вечество воздвигает себе монументы из камня, золота и стали, не способные дряхлеть и умирать, и тем самым успокаивает свой страх перед непостоянством и невещественностью [26]. Культура – это то, что люди делают со смертью...

Таким образом, в работах Беккера раскрывается субъективный и объективный аспекты Эроса и Танатоса в героическом проекте Атман, попытки твари быть Бесконечной, быть Всем, быть самим Атманом. И вплоть до этого момента я с ним совершенно согласен. Но Беккер думает, что люди хотят быть Богом, потому что они всего лишь бесхарактерные лжецы, тогда как я полагаю, что они хотят быть Богом, ибо их предельный потенциал есть Бог. Для Беккера – если пользоваться моими терминами – проект Атман является фундаментальной ложью об Атмане. Индивид героически желает вечности и бесконечности, но, поскольку (согласно Беккеру) никакой вечности и бесконечности нет, героическое стремление – проект Атман – это просто ложь. Все ясно и просто. И самость, и культура, и религия – все ложь (на что Хьюстон Смит возразил, что хотя он сам делал много обобщений, «хочется верить, что среди них не было ни одного столь безответственного») [352].

Для меня проект Атман является не ложью об Атмане, а его заменителем. Проект Атман лишь отчасти ложь – и также отчасти истина. В предельном смысле люди являются Атманом, и ими движет героика, как его заменитель. Героика это не только «жизненно необходимая ложь» (хотя она и включает ее в качестве части), но также и «жизненно важная истина»; и эта смесь, этот компромисс – и есть проект Атман.

Для Беккера развитие – это развертывание «жизненно необходимой лжи» характера – развертывание героики. Для меня оно является развертыванием Атмана, движимым проектом Атман. Я полагаю, что анализ развития, сделанный Беккером, по-прежнему актуален, но только если мы помещаем героику в подлинный контекст проекта Атман.

Учитывая все сказанное становится понятно, что, используя экзистенциалистские и психоаналитические понятия, Беккер пыта­ется доказать, что героизм (проект Атман) наблюдается на протяжении всего пути от самых ранних стадий развития и является центральным для всего понятия развития как такового. С самого начала, говорит он, ребенок вовлечен в космоцентричность (нарциссизм-Эрос) и в отрицание смерти (Танатос). «Идея смерти появляется у ребенка приблизительно к трехлетнему возрасту, но задолго до того он уже трудится над защитой себя от уязвимости.

Этот процесс естественным образом начинается на самых ранних стадиях жизни младенца, на так называемой «оральной» стадии [уроборической и тифонической]. Это – стадия перед полной дифференциацией ребенка от своей матери [Великой Матери], перед тем, как он полностью научился распознавать собственное тело и его функции или, если говорить технически, перед тем. как его тело стало объектом в его феноменальном поле» [25]. То есть, на тифонической стадии тело является самостью и потому не воспринимается самостью; тело на этом этапе должно быть внедренным бессознательным.

Взгляд Беккера на орально-тифоническую стадию состоит как раз в том, что «мать в это время буквально представляет собой жизненный мир ребенка. В течение этого периода ее усилия направлены на удовлетворение его желаний, на автоматическое облегчение его напряжения и боли. А ребенок просто «полон сам собой», он неуклонный манипулятор и чемпион своего мира. Он жи­вет в оболочке собственного всемогущества и магически контролирует все, в чем нуждается для подпитки такого всемогущества... Его тело – это его нарциссическая проекция [проект-Атман], и он пользуется им, пытаясь "поглотить мир"» [25]. Это, как мы видели, одна из самых ранних и грубых форм проекта Атман.

Теперь мы подходим к анальной стадии – главной теме этого раздела. (Я кратко рассмотрю беккеровскую интерпретацию рассматриваемой стадии, а затем перейду к общему обсуждению ее самой; мы снова обратимся к соображениям Беккера в следующем разделе.) «Анальная стадия, – пишет Беккер, – это еще один способ говорить о том периоде, когда ребенок начинает обращать внимание на собственное тело как на объект в своем феноменальном поле» [25].

Иными словами, речь идет о периоде, когда самость в качестве вербального ума начинает дифференцировать себя от физического тела, так что оно становится для нее объектом, более не принадлежащим к внедренному бессознательному. «Его нарциссическим проектом [Атман] становится овладение и обладание миром через посредство самоконтроля» [25]. Таким образом фокус проблемы героики – попытки стать космоцентрическим и бессмертным – теперь начинает смещаться на тело. Именно оно становится фокусом жизни и смерти.

И это весьма необычный фокус. В ортодоксальном психоанализе была проделана хорошая работа по детализации всех желаний – и всех ужасов – анальной стадии развития. Я никогда не забуду, как Эрик Эриксон обсуждает случай четырехлетнего малыша Питера: «Мне сказали, что Питер научился задерживать работу своего кишечника, сначала на несколько дней, а в последнее время – на неделю. Мне нужно было поспешить, потому что вдобавок к недельному запасу фекалий в маленьком четырехлет­нем тельце Питера было еще и содержимое большой клизмы. Он выглядел очень жалким и, когда думал, что никто за ним не наблюдает, прижимался своим раздутым животом к стене для под­держки» [108].

Посредством ряда глубокомысленных вопросов Эриксон обнаружил, что Питера увлекла детская история о «Маленьком Паровозике, который мог», – увлекла тем, что на одной странице этой истории в картинках изображался паровозик с дымом из трубы, въезжающий в туннель, а на следующей странице он появлялся из туннеля без дыма. «Понимаете, – сказал Питер Эриксону, – поезд въехал в туннель и в темном туннеле стал мертвым!» Эриксон приводит свой комментарий: «Нечто живое попадает в темный проход и выходит оттуда мертвым» [108].

Мы уже много рассуждали о первичном процессе и палеологическом мышлении, преобладающем на ранних стадиях развития, и теперь вы можете понять, почему они так важны. Палеологика путает часть с целым и уравнивает все субъекты с похожими предикатами; так были «уравнены» туннель и кишечник Питера (оба длинные, пустые, темные и так далее), «дымящий-живой паровозик» и пища, «бездымный-мертвый паровозик» и фекалии. Таким образом, Питер верил, что если он освободится от фекалий, что-то прежде живое выйдет наружу поврежденным или мертвым, и поэтому сдерживался изо всех сил. Если сказать проще, битва жизни против смерти – Эроса против Танатоса – происходила в кишках маленького Питера, и он просто в ужасе застыл от экзистенциального страдания.

Но это лишь слегка преувеличенный случай тех страхов, которые обычно сопровождают эту стадию. Послушаем Беккера: «Основной ключ к проблеме анальности заключается в том, что она отражает [теперь отпочковавшуюся и растущую] двойственность человеческого состояния – его самость и его тело. Анальность и ее проблемы возникают в детстве потому, что его тело, такое чу­жое и неуклюжее, обладает над ним определенной властью... Трагедия человеческой двойственности [в данном случае, растущей дифференциации между «эго» и телом], нелепость его ситуации становится слишком реальной. Анус и его непостижимая омерзительная продукция представляют не только физические детерминизм и ограниченность, но в равной степени и судьбу всего, что является физическим: разложение и смерть» [25].

Анальность – это на самом деле знакомство ребенка с тем, что называется аникка (непостоянство, один из трех признаков существования, данных Буддой). Последними словами Будды были такие: «Все состоящее из частей в конце концов распадется. Прилежно работайте над своим спасением». Ребенок обнаруживает такой распад и предполагает невообразимо ужасное: что распадающееся на самом деле является частью его самого! И ему нужно просто спустить это в унитаз. Неудивительно, что все дети на этой стадии с криком просыпаются от ночных кошмаров, а мы все вытесняем воспоминания в надежде подкрепить свою претензию на постоянство и вещественность.

Но ребенок со страхом и трепетом обнаруживает присущий всему распад, – то, что бедный маленький Питер никак не мог «отпустить», то, чему он никак не решался противостоять, было черным смрадом смерти, скалящимся черепом посреди праздника. Вопрос «Что же делать с фекалиями?» означает «Что же делать со смертным и переменчивым телом, если в самой глубине души я знаю, что являюсь бессмертным (Атманом)?» Здесь, я полагаю, подлинная суть анальной стадии. И, как мы еще увидим, вся эта тенденция телесного ужаса (вместе с его коррелятом, телесным инцестом) достигает сверхъестественной кульминации на следующей психосексуальной стадии, ознаменованной именами Электры и Эдипа.

Феникел утверждает, что вся анальная стадия пронизана «фантастическими страхами перед повреждением тела» [120]. Мы скоро вернемся к этому, но самое главное вполне ясно уже сейчас – непомерно раздутые страхи за тело представляют собой просто новую форму тревоги разделения. Самость начинает дифференцироваться или отделяться от физического тела и до завершения этого процесса она уязвима для тревоги за телесную целостность. Самость когда-то полностью отождествилась с телом, и пока эта исключительная отождествленность сохраняется, она уязвима и испытывает ужас перед телесной кастрацией, те самые «фантастические страхи перед повреждением тела».

На предыдущей стадии младенец мучился тревогой разделения всякий раз, когда Великая Мать устранялась, что происходило только потому, что самость, когда-то полностью отождествившаяся с Матерью, еще не завершила обязательную дифференциацию. По той же причине теперь самость испытывает тревогу разделения по отношению к физическому телу, к его придаткам или к его представителям (таким, как фекалии). Питер не мог «отделиться» от своих фекалий, потому что они представляли его тело и его жизнь. Он испытывал тревогу раз­деления и не был способен дифференцироваться.

Но в самой гуще всех ужасов смерти и страхов кастрации у ребенка есть свои тайные желания, свой Эрос, свой инцест. Он по-прежнему хочет быть Героем, быть Атманом, вопит о бессмертии и требует всемогущества. Психоанализ называет желания анального периода «анальным эротизмом». Но что же лежит в их основе? «Анальный эротизм поддерживается инфантильной фантазией о магическом теле, которое осуществило бы нарциссическое [атманическое] желание самодостаточного и самовосполняющегося бессмертия» [57].

Бессмертие – это отрицание смерти: в случае Питера фекалии угрожали его проекту бессмертия. «Инфантильная анальность... это амбивалентная смесь Эроса и смерти, включающая привязанность к анальной зоне... фантазий единства с [Великой] Матерью и нарциссических фантазий бытия одновременно и Самостью, и Другим» [57]. Это, как пишет Браун, влечение к «символическому удержанию мира, овладению и обладанию им», и оно основано на «фантазиях человеческого нарциссизма в его бегстве от смерти» [57].

Главное здесь состоит просто в том, что ребенок ищет какого-то Единства – соединения с Матерью, попытки быть одновременно Самостью и Другим – через посредство символического манипулирования телом. И сами поиски, и их контекст относятся к тому Единству, которое является основой основ. Сознательно или бессознательно все существа тяготеют к этому Статусу. То же делает и ребенок в своей собственной простой и очень грубой манере.

На этом этапе он ищет какие-либо замещающие символические формы единства посредством манипулирования своим телом и языком (культурный аспект этой стадии). Вот почему Ференчи и Фрейд говорили о «всемогуществе слов и мыслей», расцветающем на этом уровне [121], Салливэн – о странной власти «аутического языка», того языка, который распоряжается огромной, но воображаемой властью [359], а Лакан – о «забытом языке детства», укорененном в океанических (примитивный Атман) чаяниях и требованиях только-для-себя [269]. Все это – просто часть Эроса ребенка, его инцест, его борьба за проект Атман, его желание быть Героем, Богом, Одним надо всем.

Как лучше рассматривать данную стадию, которую немецкие аналитики называют стадией упрямства, а Эриксон – фокусом автономии? [108]. Быть автономным! Героем! Это, безусловно, часть глубочайших чаяний ребенка. Быть автономным – перводвигателем своего мира, «уникальным движущим принципом»! Ребенок кричит: «Нет!» и «Сделаю это сам!» [243] Он противится с исключительнейшим упрямством; он напрягает мышцы сопротивления и осмеливается бросать вызов всему миру, только бы он мог быть абсолютно автономным, своего рода маленькой Первопричиной самого себя и своего мира.

Он сталкивает свою волю с непокорной инаковостью не-себя и требует абсолютной победы. Это горячая битва, столкновение потенциального Бога с миром, не воспринимающим его магических попыток и не желающим ему подыгрывать. Но попытка предпринимается, абсолютный жест выполняется, и расцветает желание магически принудить мир к повиновению и в конечном счете всецело овладеть им, подобно Зевсу, Тору или Исиде.

И эта попытка обречена на провал; посредством манипулирования словом и телом ребенок не в большей степени способен быть всем миром, быть Всем, быть Атманом, чем, например, посредством сосания большого пальца. В конце концов, новая самость-заменитель не является первичным и автономным двигателем себя и другого. Инфантильная форма проекта Атмана проиграна со всех сторон, так что рано или поздно может возникнуть следующий заменитель более высокого порядка и более близкий к реальному Атману.

Только так создаются все более тонкие и тонкие самости, и только так проект Атман уступает место Атману. С другой стороны, если самость отказывается расстаться с этой более низкой формой инцеста, она остается уязвимой для соответствующей более низкой формы кастрации и смертельного ужаса; она не способна преодолеть тревогу разделения самого тела и потому остается беспомощной жертвой своих собственных оснований.

Back to top

карта сайта