Кен Уилбер. Проект Атман. Гл.16(1)

(20-07-2014 10:41) 

ЭВОЛЮЦИЯ ВЫСШЕГО ПОРЯДКА

Поскольку в нескольких последних главах мы уже обрисовали основы эволюции (Эрос/Танатос, возникновение, инцест/кастра­ция, дифференциация/диссоциация и т. д.), то теперь мы можем вкратце рассмотреть оставшиеся стадии развития. Кроме того, нам не нужно задерживаться на новых интерпретациях ортодоксально-психологических моделей высших областей сознания, ибо в орто­доксальной западной психологии, по сути дела, нет ни одной такой модели.

КЕНТАВР

В общем, все характеристики кентавра (интенциональность (58), образное видение, интегрированность тела и ума) представляют или отражают единства более высокого порядка, новые и более высокие формы Телоса Атмана. Вот почему почти все работаю­щие с уровнем «кентавра» терапевты постоянно говорят либо о «единстве более высокого уровня», либо об «основополагающем единстве» — единстве «эго», тела, ума и эмоций.

Ролло Мэй пи­сал: «Если бы нужно было что-то противопоставить тому мнению, что картина множественности «эго» [постулируемая в качестве окончательной истины во многих школах психологии] отражает фрагментированность современного человека, я бы возразил, что всякое понятие фрагментации заведомо предполагает некоторое единство, которое и распадается на фрагменты... Как логически, так и психологически мы должны пойти дальше эго-Ид-Супер-эго [Тифона и Р-В-Д-эго] и постараться понять то «бытие», выраже­ниями которого они являются» [266].

По мнению Карла Роджерса: «Организмическое чувствование или переживание — это больше, чем повышенное сенсорное осознание внутренних телесных состоя­ний и деятельности лимбической [тифонической] системы. Это ин­теграция такого осознания с осознанием функций, представленных неокортексом (59). Это также интеграция активности левого и правого полушарий головного мозга [образное видение]» [187]. Перлз и его сотрудники указывают, что большинство людей воспринимают по опыту «эго» и тело как вполне отличные и даже отдельные друг от друга; однако, «к счастью, можно продемонстрировать подлинное основополагающее единство» [курсив мой — К. У.] — пишут они и посвящают всю книгу как раз такой демонстрации [292].

Лоуэн так­же утверждает, что большинство людей диссоциируют тело от ума и выстраивают преграду или барьер между психикой и соматикой: «Эта преграда также отделяет и изолирует психическую область от соматической. Наше сознание сообщает, что каждая из этих облас­тей воздействует на другую, но из-за выстроенной преграды оно не проникает достаточно глубоко, чтобы почувствовать их основопола­гающее единство» [курсив мой -— К. У.] [251].

Примечание 58: Интенциональность (от лат. «intentio» — намерение) — качество соз­нания отражающее тот факт, что оно всегда является сознанием чего-то, то есть, направлено на некоторый объект. В экзистенциальной философии — целенаправленность, целеполагание. — Прим. ред.

Кентавр или интеграция тела и ума — новая и более высокая форма проекта Атман, новая и более высокая форма на пути к Единству. Но, чтобы попасть на эту новую стадию, человек должен умереть для старой — должен принять смерть «эго».

А этот процесс влечет за собой новую тревогу разделения: страх отказа от эго «эго», страх умирания для исключительной то­ждественности с эгоической концепцией себя. Вообще говоря, тре­вога разделения может оказаться ужасной, особенно на нынешней стадии коллективной эволюции, когда все, выходящее за пределы «эго», рассматривается с крайней подозрительностью и обычно подпадает под диагноз до-эгоического.

Примечание 59: Кортекс (лат.) — кора головного мозга, неокортекс — кора больших полушарий головного мозга, которая, как считается, отвечает у человека за высшие формы психической деятельности — язык, логическое мышление и т. п. — Прим. ред.

Но в данной точке эволюции (если вернуться к отдельному человеку) задача «эго» уже выполнена: оно хорошо послужило для продвижения от подсознания к самосознанию, а теперь долж­но уйти, чтобы освободить место сверхсознанию. На внутренней дуге индивиду придется распрощаться с «эго», с этим старым другом. Самость должна дифференцироваться от «эго», разотождествиться с ним, трансцендировать его, а затем интегрироваться со вновь возникшими более высокими структурами. Однако не забывайте, что «эго» остается нетронутым, когда самость разотождествляется с ним — так же, как осталось неповрежденным тело после того, как «эго» его трансцендировало. Трансценденция не подразумевает деформацию. У человека по-прежнему есть «эго» — просто его само-тождественность уже не привязана исключитель­но к «эго».

Для того чтобы все это произошло, нужно пройти через трево­гу разделения, связанную с отказом от «эго», — точно так же, как раньше самому «эго» пришлось преодолевать тревогу разделения с телом (комплекс кастрации), а еще раньше телу пришлось справ­ляться с тревогой разделения с Великой Матерью. От всего того, с чем самость когда-то бессознательно отождествлялась, она должна дифференцироваться, со всем этим разотождествиться, и все это трансцендировать. И вот теперь настал черед «эго».

Пока индивид остается отождествленным с «эго» и действует посредством эгоических желаний и инцестов, он уязвим для эгоической кастрации. Поскольку «эго» транслируется при помощи по­нятий и идей, атаку на эти идеи оно воспринимает как смерть. Так как у «эго» имеются определенные влечения к власти и цели, их фрустрацию оно также воспринимает как смерть [232]. Все это яв­ляется не чем иным, как некой формой эгоической кастрации. Пока есть «эго» и эгоический инцест, существуют и эгоическая смерть и кастрация.

Если самость способна выдержать тревогу эгоического разде­ления, она может дифференцироваться от «эго», трансцендировать его и интегрировать его в себя. Если нет — если самость остается влюбленной в замещающие удовлетворения и инцесты «эго» — тогда прекращаются дифференциация, рост и трансценденция. Во­царяется эгоическое слияние.

Впрочем, учитывая «уровень» нынешнего общества, индиви­ду очень редко удается эволюционировать выше стадии зрелого «эго». Поскольку, в среднем, форма самоощущения в обществе колеблется между ранней, средней и поздней эгоическими ста­диями, за этой точкой сила общества, «задающая темп в транс­формации», проявляет тенденцию к затуханию. Так что тем, кто развивается за пределы эгоических стадий, приходится рассчиты­вать либо на собственные исключительные таланты, либо на спе­циальную профессиональную поддержку. Под последней я подра­зумеваю не «врача, лечащего умственные расстройства», а про­водника в самоактуализации: в общем смысле, экзистенциально­го-гуманистического психотерапевта (а в дальнейшем — духов­ных Учителей).

Задачей гуманистического терапевта (который, как мы видели, склонен обращаться к кентаврическим областям психики) будет помощь в том, чтобы уговорить «эго» приступить к восходящей трансформации для достижения уровня кентавра. И это означает, что терапевт кентаврического уровня начнет с того, что даст инди­виду новый способ транслировать реальность. Свои экзистенци­альные трансляции терапевт будет выставлять против эгоических (или личностных) трансляций клиента, пока «эго» не сможет трансформироваться в кентавра.

Таким образом терапевт «задает темп трансформации», заменяя «выдохшиеся» к этому времени силы общества и родителей. Терапевт стратегически подрывает и расстраивает старые эгоические трансляции и инцесты и одновре­менно преподает и поощряет новые, более высокие кентаврические трансляции [426]. Когда клиент оказывается способным искренне и свободно их усваивать и принимать, это значит, что трансформа­ция более или менее завершена и «терапия», по большому счету, окончена [292].

Не следует думать, что в этом процессе индивид просто создал из глины своей психической программируемости какую-то само­дельную реальность. Подлинная трансформация — на любом уров­не — вовсе не является формой «промывания мозгов», гипноза или пропаганды. Это, скорее, некоторая форма возникновения, вспоми­нания, воссобирания. Транслируя реальность с кентаврического уровня, терапевт выявляет тот же уровень самости у клиента (если, разумеется, все складывается хорошо). Теравпевт задействует у клиента язык его высшей самости и проживает за него и для него этот язык или эту форму, пока клиент не станет жить этим сам. Те­рапевт просто оказывает содействие в возникновении-всплытии (через вспоминание) кентаврического уровня из фонового бессоз­нательного.

Как мы объясняли ранее для всех случаев, экзистенциально-кентаврический терапевт содействует этой трансформации, налагая на клиента особые условия, и эти особые условия действуют как символы трансформации. И в этом отношении подойдет любая из характеристик кентавра: терапевт может (в зависимости от особен­ностей его школы) использовать интенциональность, образное ви­дение, пребывание в настоящем или упражнения для достижения единства тела-ума, и т. п. Я полагаю, что с литературой по всем направлениям Третьей Силы (60) (гуманистическая и экзистенциаль­ная психология) все уже настолько знакомы, что мне нет нужды вдаваться в детали.

Главное в том, что работающий на уровне кен­тавра терапевт пытается помочь клиенту развить новые и более тонкие формы инцеста-Эроса, новые и более тонкие желания и мо­тивации (в первую очередь, мотивацию к самоактуализации). Это сознательно практикуемое влечение к самоактуализации является просто новой формой инцеста, но уже не телесным инцестом секса и гедонизма, не эгоическим инцестом линейных целей, влечений и концептуальных желаний, а кентаврическим инцестом желания собственной самоактуализации за пределы традиционных форм бытия (за пределы биосоциальных полос).

И этот новый инцест, возникающий из останков умершего «эго», не только является самоактуализующимся, но и создает аутентичный смысл в жизни [64]. Создание смысла, согласно эк­зистенциалистам, является просто частью интенциональности, которой Ролло Мэй посвятил целую книгу, доказывающую, что «интенциональность [есть] структура, придающая смысл опы­ту» [265]. В поддержку своей мысли он цитирует Гуссерля: «Смысл — это интенция разума». Следовательно, мир без смысла — говорит экзистенциалист — это просто «мир без интенционально­сти более высокого порядка, мир, где человек не полагает себе це­лью свою целостную жизнь, вступает в нее и хочет ее, тем самым создавая смысл жизни в одном и том же акте» [131].

Намереваться, стремиться к какой-нибудь вещи, также означает указывать на эту вещь или иметь ее в виду, хотеть ее; вот почему экзистенциалисты всегда уравнивают интенциональность со смыслом. Так что утвер­ждение «Моя жизнь бессмысленна» в действительности говорит «Я не имею в виду мою жизнь», а это значит: «Я не ставлю своей целью, не хочу моего собственного бытия». Согласно экзистенциа­листам, если в жизни не возникает интенциональность, то в ней не возникает и смысл [265].

Примечание 60: Абрахам Маслоу писал о «четырех силах» в психологии — фрейдизме, бихевиоризме, гуманистической психологии и трансперсональной психоло­гии. — Прим. ред.

Для экзистенциалистов это не просто беспредметное теорети­зирование — ведь они не только опознали болезнь (отсутствие смысла в жизни, или, иными словами, отсутствие самоактуализующегося Эроса), но и обозначили ее причину. Они четко опреде­лили, почему я не позволяю интенциональности возникать из фо­нового бессознательного, почему я не хочу ставить себе целью свою жизнь и находить в ней смысл. И это то, о чем мы говорим все время: страх смерти...

Смерть. Это Танатос, Шива и Шуньята, и как только она вы­ражает свое присутствие, я застываю в ее объятьях. Я фактиче­ски сталкиваюсь на этом новом уровне с экзистенциальным ужа­сом, с кошмаром, с тем что называется (61) «angst» и «болезнью к смерти» [323]. И этот ужас не только замораживает низшие уровни моей самости, мой «материнский» или «отцовский», или «эгоический инцест»; нет, он замораживает всю мою кентаврическую интенциональность, мое желание жить в целом [25].

Поскольку я страшусь смерти тотального тела-ума, мне сле­дует быть осторожным в жизни, мне приходится сдерживать, тормозить и замораживать мое целостное бытие [25], [36]. По­этому я замораживаю свои интенциональность и образное виде­ние: нет никакого видения моей жизни и ее смысла в целом, и я остаюсь только со старыми эгоическими волнениями и линейны­ми абстракциями. Их привлекательность давно затерлась, они стали унылыми и скучными, но я все равно боюсь тронуться с места. Я застыл на этом новом уровне, потому что встретился на нем лицом к лицу со смертью.

Я обнаружил более высокую са­мость только чтобы увидеть, что она подвергается глобальной угрозе со стороны столь знакомого мне оскаленного черепа Смерти. Теперь у меня есть возможность нового, более высокого Эроса (самоактуализации), но его пробуждение неизбежно влечет за со­бой ужас нового, более тонкого Танатоса — кастрации тотального тела-ума. Я обрел тотальную самость для того, чтобы столкнуться с тотальной смертью. И теперь для меня невозможно осмысленно направлять свою будущую жизнь, потому что я испуган жизнью в настоящем... [328].

Примечание 61: Angst (нем.) — страх. В экзистенциальной философии — фундамен­тальная тревога — страх смерти и неотделимый от него страх жизни, сопро­вождающие человека в его бытии. «Болезнь к смерти» — название книги С. Кьеркегора, посвященной анализу экзистенциальной тревоги и термин для ее обозначения. — Прим. ред.

Итак, Маслоу установил, что наибольшее препятствие к само­актуализации — это «Синдром Ионы», наиболее общей формой которого является «боязнь величия». Но откуда берется этот страх перед величием, полной реализацией способностей и самоактуали­зацией? Действительный ответ, по мнению Маслоу, заключается в том. что «мы просто недостаточно сильны, чтобы выдержать больше!»

Самоактуализация и полнота смысла в жизни, полная открытость навстречу жизни — это слишком много для нас. Как выразился Маслоу, «это просто слишком потрясает и утомляет. Ведь так часто люди в... экстатические моменты произносят: "Это слишком!", "Я этого не вынесу" или "Я едва не умер"... Восторг счастья невозможно испытывать слишком долго». Синдром Ионы, в своей основе — это не более чем «боязнь разорванности, потери контроля, раздробленности и дезинтеграции, даже боязнь гибели от такого переживания» [25], [263].

Так что заметьте, что страх смер­ти отражается как страх жизни. Это, очевидно, происходило в ка­ких-то незначительных формах и на всех предыдущих уровнях (в качестве кастраций этих уровней), но теперь мы впервые сталкива­емся с жизнью и смертью тотального тела-ума, и страх смерти спо­собен подстроить все для замораживания потенциальных возмож­ностей данного уровня, потенциалов самоактуализации и возмож­ностей фундаментального смысла существования.

Я сожалею, что мне приходится разбирать эту экстраорди­нарную тему в столь обобщенном виде, ибо она по-настоящему важна. Могу лишь сказать, что работа экзистенциального тера­певта заключается в том, чтобы помочь человеку в противостоя­нии кентаврической кастрации, так чтобы он сумел обосноваться в настоящем, а затем, исходя из этой сосредоточенной в настоя­щем «отваги быть» смог бы начать ставить себе целью и иметь в виду свое будущее, и таким образом находить в нем смысл, само­актуализацию [64], [131], [228]. Ибо когда все эгоические инцесты начинают умирать, а эгоические замещающие удовлетворе­ния становятся скучными — что тогда? Когда все эгоические стремления удовлетворены, а история продолжается без смысла для души? Без каких-либо социальных, эгоических или личност­ных заменителей? Что же дальше? Напомню трогательные строки Т.С. Элиота:

«Что делать мне теперь? Что делать? Выскочу, как я есть, и пойду по улице, Повесив голову. А что нам делать завтра? Что нам вообще делать?

Горячая ванна в десять,

И если дождь, закрытый автомобиль в четыре.

И мы сыграем в шахматы,

Зажмурив настороженные глаза и ожидая стука в дверь».

Когда все эгоические влечения исчерпываются и теряют при­влекательность, душа естественным образом втягивается в раз­мышления о жизни, о самой себе и бытии, и тогда неизбежно воз­никает проблема смысла и самоактуализации, так что тотальное тело-ум встает перед дилеммой. Согласно экзистенциалистам, эту дилемму следует встречать лицом к лицу и проходить через нее (а не вокруг нее), с тем чтобы воскресить «образное видение своей собственной жизни, ее интенциональность и смысл». Ибо экзи­стенциалисты говорят нам, что смысл жизни — это то же самое, что желание жизни, а человек может собраться с духом и пожелать прожить собственную жизнь, только встретившись с собственной смертью.

Так или иначе, экзистенциалист помогает смерти «эго» и воз­никновению кентавра. Кентавр является новой и более высокой самостью; его Эрос — это просто интенциональность и влечение к самоактуализации. Его Танатос — просто глобальный страх смер­ти, но здесь самость впервые начинает сознательно и серьезно раз­мышлять о смерти и вообще признавать ее. Кентавр не принима­ет — и не способен принимать — собственную смерть; но это пер­вое самоощущение, у которого достаточно сил, чтобы открыто встретиться со смертью и противостоять ей.

И именно поэтому «неподлинная личность [тифонических и эгоических областей] ис­пытывает тревогу не так часто и не столь остро. У такого индивида нет того живого осознания одинокой и неожиданной смерти, которое Хайдеггер считает атрибутом подлинности» [228]. И часть ра­боты терапевта кентаврического уровня состоит в том, чтобы по­могать клиенту противостоять новому страху с «отвагой быть» и находить образное видение в самой гуще этой атмосферы одинокой и неожиданной смерти.

Кроме того, есть только один путь трансценденции угрозы смерти кентавра — трансцендировать самого кентавра: дифферен­цироваться от него, разотождествиться с ним. А это значит, что нужно умереть для кентаврического инцеста. Как ни странно это поначалу звучит, человек должен идти за пределы «смысла своей жизни» (потому что он начинает выходить за пределы «своего»); он должен отказаться от интенциональности и «самоактуализации» (потому что надо отказаться от «самости»); отбросить само­автономность (потому что скоро «не я, но Христос» будет мотиви­ровать сознание).

Кентавр действительно является новой и более высокой само­стью на этой стадии, но это все еще смесь истины и иллюзии, все еще самость-заменитель, воображающая себя Атманом и пребы­вающая под властью проекта Атман. Все, что мы говорили о кен­тавре, как о самости более высокого порядка, верно — но он еще не Атман и потому по-прежнему разыгрывает из себя самодоволь­ного Героя.

Эта форма проекта Атмана нигде не видна с такой яс­ностью, как в понятии «автономии»: быть самодостаточным, до­вольствоваться собой, быть миниатюрным богом, идолом, покло­няющимся самому себе перед лицом вечности. Это в действитель­ности не что иное, как наиболее изощренная попытка отдельного субъекта оставаться отдельным субъектом, разыгрывая свои изо­лированные тенденции, раздувая ограниченные возможности, при­писывая собственному временному характеру Всемогущую и Ав­тономную Божественность.

Кентавр, как и любая из предшествовавших структур, действи­тельно выполняет необходимую, но промежуточную функцию, и после того, как он актуализировался, его следует трансцендиро­вать, а не прославлять и уж, конечно, не почитать. Эрос кентавра должен быть рано или поздно отброшен; если этого не происходит, индивидуум остается в слиянии с этим уровнем, привязанным к его инцестам. Прекращаются дифференциация, развитие и трансценденция, и человек окончательно довольствуется замещающим удовлетворением изолированной «автономии», автономии, которая основана на предсуществующей интуиции Автономного Атмана, но перенесена в извращенном виде на изолированный и смертный организм.

Главный смысл кентавра — который действительно яв­ляется относительно сильной и действенной структурой — в том, чтобы создать самость, достаточно сильную чтобы умереть, а не создать самость, достаточно сильную, чтобы хвастаться этим, не говоря уже о том, чтобы навсегда стать ведущим группы гумани­стической психотерапии.

Если человек может выдержать дифференциацию от всего этого — может выдержать эту новую и требовательную тревогу разделения, отказ от кентаврических инцестов и выход «за преде­лы самоактуализации» и «автономии», то есть, фактически, вы­держать отказ от личностной жизни в целом, тогда он открыт на­встречу трансперсональным областям тонкого и причинного пла­нов сознания.

Back to top

карта сайта